Мальчик на Луне

Мальчик на Луне
Они не умерли, они пропали

Истории детей, пропавших без вести, и их родителей


Ежегодно в России пропадают тысячи детей — от младенцев до подростков. Большинство из них находят быстро; некоторых не находят никогда. По закону, розыск ребенка формально не прекращается даже через несколько десятилетий после исчезновения. Родные часто цепляются за любую надежду на то, что их сын или внучка вернутся домой, — и иногда это даже происходит. Специальный корреспондент «Холода» Олеся Остапчук рассказывает, как живут семьи, которые десятилетиями ищут пропавших детей, — и что бывает, когда дети находятся.

Читайте по ссылке: https://holod.media/2021/07/29/children/

«ТЫ С ЭТИМ ЛЯЖЕШЬ В ГРОБ»

Около четырех часов дня 12 июня 2010 года Анна Четина вдруг почувствовала сильную тревогу. Четиной тогда было 54 года; как и сейчас, она жила в поселке Веселый Мыс в Пермском крае. Накануне ее сын вместе с женой и пятилетней дочкой Катей поехали отдыхать с палатками к скале Ермак в Кунгурском районе. Четины вообще часто выезжали на природу — хотя бабушка обычно не хотела отпускать туда внучку: переживала, что что-нибудь случится.

Когда Четиной стало плохо, она решила позвонить сыну, но абонент был вне зоны действия сети.

Стояло жаркое уральское лето, на Ермаке было много туристов, и Четины с друзьями и их детьми — всего их было 15 человек — решили разбить лагерь не на своем традиционном месте, а подальше, на поляне неподалеку от спуска к реке Сылва. Там было поспокойнее: до ближайших палаток — не меньше 50 метров; по другому берегу шла железная дорога, по которой то и дело проходили поезда.

Переночевав, утром 12 июня друзья проснулись, позавтракали и съездили за дровами. После обеда дети начали играть, брызгаясь водой из пульверизатора. «Облили меня, я стал с ними играть, — вспоминает отец Кати Владимир Четин, которому в тот момент был 31 год. — Катю тоже облил, а она надулась: “Папа, че ты меня облил, я не хочу играть”».

Вместе с мамой Катя забралась в палатку, а потом ушла сушиться к костру. Мать Кати Наталья Четина после обеда задремала в палатке. Звуки игры ее разбудили — и вскоре она поняла, что почему-то не слышит голоса дочери. Сначала она спросила про Катю у мужа, а затем стала звать ее сама. «После этого все спохватились. Когда я вышла из палатки, взрослые уже оглядывались по сторонам», — рассказывает она. Как говорят родители, вне поля зрения Катя была не больше десяти минут.

13-летняя Дарья, самая старшая из детей (она попросила «Холод» не указывать свою фамилию), в тот момент как раз была у реки — набирала воду, чтобы играть дальше. «Там было скользко и берег узкий, но лежала дощечка, которая не давала поскользнуться, — описывает спуск к реке Дарья. — В какой-то момент я увидела Катин сланец на берегу и позвала ее. Мне показалось, что она что-то мне ответила». Крикнув, что Катя потеряла сланец, Дарья взяла его в руки и стала подниматься к поляне.

Увидев ее с обувью Кати в руках, взрослые бросились к воде искать девочку. «Тут все начали осознавать — может, волна ее накрыла. Я полез в речку, стал искать. А вдруг она там? А вдруг еще живая? — вспоминает Владимир Четин. — Вода [после весеннего половодья] до конца еще не спала, и, когда я заходил на полтора метра в реку, там меня скрывало с головой. Дальше уже было помельче. Я это место как мог и руками и ногами обследовал».

Другие взрослые тем временем продолжали поиски на берегу — безуспешно. Вскоре приехал милиционер из соседнего города. По словам Четина, тот сразу решил, что Катя утонула, и сказал отцу: «Ты с этим ляжешь в гроб». Он опросил отдыхающих, взял показания с родственников и уехал.

Анна Четина дозвонилась Владимиру поздно вечером. «По голосу сына я сразу поняла, что случилось что-то страшное. Он сказал: “Катя пропала”, — вспоминает она. — Я взвыла, закричала. Бросила трубку». После этого бабушка стала звонить в Кунгурскую милицию, чтобы те прислали наряд с собаками и организовали поиски.

По словам Анны Четиной, в милиции ей резко ответили, что им не до того. Накануне ночью в соседнем поселке — Суксуне — пятеро в масках и камуфляже напали на пост ГИБДД, убили сотрудника, обстреляли здание и скрылись. Все силы милиции были брошены на поимку преступников (найдут их только через два месяца, в августе). «Я объясняла им, что у нас пропал ребенок, надо собак на поиски, — вспоминает Четина. — А мне говорили: “Все силы брошены в Суксун, собаки устали, они ничего больше не могут делать”».

Водолазы из Перми смогли приехать к Четиным, только когда уже стемнело. В реке они ничего не нашли.

«ОНА ВСПЛЫВЕТ, А ТАМ САМИ РЕШИТЕ»

Владимир и Наталья Четины познакомились, когда она заканчивала геологический факультет Пермского госуниверситета, а он уже работал инженером-механиком. Через три года после знакомства у них родилась Катя. «Я ее называл принцессой и леди. Она в детстве была застенчивая, рассудительная, справедливая», — вспоминает Владимир Четин. По словам Натальи Четиной и ее племянницы Дарьи, Катя была девочкой осторожной — на Ермаке ей не разрешали ходить к реке, и она не ходила.

На следующий день, 13 июня, на место происшествия приехали Анна Четина, а также другие родственники и друзья семьи. Они стали распространять ориентировки и прочесывать местность. «Я утром проснулся, осознал — все, нет ребенка, — вспоминает Владимир Четин. — Что делать? Как жить?». Он снова пошел к берегу — и недалеко от спуска к реке увидел на песке след от босой левой ножки. Сланец, который нашли у реки, тоже был левый. Четин был уверен: это следы Кати — а значит, девочка не утонула. «Мы обрадовались, стали ждать следователей, — рассказывает он. — Не сфотографировали — на тот момент еще доверяли правоохранительным органам, а позже оказалось, что надо было это все запечатлеть».

В ночь с 13 на 14 июня начальство областного МВД отправило на место пропажи девочки несколько десятков человек, чтобы заниматься поисками, — они прочесали местность, но ничего не нашли. На четвертые сутки после пропажи Кати на место приехали кинологи. Один из них, как говорят Четины, придавил левым сланцем Кати отпечаток правого сланца, чтобы «проверить», — и испортил его. Еще через день, когда приехал следователь, след окончательно размыло. В результате экспертиза не смогла с уверенностью показать, принадлежал ли он ребенку.

«Сначала у нас было ощущение, что мы ее найдем, что она куда-то отошла, — может, упала в реку и подобрал ее кто-то из людей, может, кого-то из животных испугалась и убежала, — вспоминает Владимир Четин. — Если бы она умерла, у нас бы как у родителей что-то бы екнуло. Мы бы почувствовали, что ее больше нет».

Уголовное дело по статье «Убийство» возбудили через месяц (в случае пропажи ребенка уголовное дело всегда возбуждается по этой статье, чтобы было легче проводить следственные мероприятия). По словам Натальи Четиной, милиционеры не хотели рассматривать никакие версии, кроме того, что ребенок утонул. «Никогда не забуду, как приехали трое милиционеров и однозначно нам сказали: “Сейчас мы ее найдем”. Я удивилась — ничего себе, мы тут две недели плаваем, каждый сантиметр просматриваем; мы боялись, но искали, — а тут приехал такой бравый, — возмущается Наталья. — Мы сидели и ждали его у Ермака, и у меня было такое настроение: “Ну, давай-давай, что ты нам скажешь”. И вот он с лодки сходит и говорит: удивительно, я ничего не нашел». Муж Четиной утверждает, что в первое время сотрудники правоохранительных органов практически не работали: «Наш первый следователь рассказывал, что она в реке, но средств на поиски никаких нет. “Она всплывет, а там уже сами все решите”».

Четины и их друзья в итоге прожили на месте злополучной стоянки почти три месяца — до 6 сентября. Они прочесывали местность, опрашивали жителей близлежащих деревень, поднимали вещи со дна реки — за то лето они выловили в Сылве около килограмма одежды, — но Катиных вещей там не было. Спустя месяц после пропажи Кати недалеко от стоянки Четины нашли второй сланец — кто-то воткнул его в песок. Больше никаких зацепок у следствия так и не появилось.

В сентябре стало ясно, что продолжать поиски на этом месте бессмысленно. На работах Четиным поставили ультиматум: если не вернетесь, уволим. Возвращение домой далось им нелегко. Открыв дверь своей квартиры, Наталья быстро прошла на балкон, просидела там в слезах два часа и только после этого смогла вернуться в комнату. «Мы ее вещи — карандаши, тетрадки, игрушки — не убирали, единственное — я сменила постельное белье, ждала ее», — вспоминает Наталья. Переезжать Четины не планировали: надеялись, что, раз Катя знает адрес, то сможет вернуться сама или назвать его кому-то. В этой съемной квартире в Перми они прожили еще пять лет — пока хозяева не попросили их съехать.

Вернувшись в Пермь, родители продолжали искать дочь. Им звонили предполагаемые свидетели, ясновидящие, мошенники. Каждое сообщение Четины отрабатывали: дежурили во дворах, на вокзалах и в аэропорту, где видели похожих на Катю девочек, обзванивали детские дома, выезжали по наводкам экстрасенсов. Никаких результатов это не давало, но ничем больше Наталья и Владимир заниматься не могли. «Мы замкнулись, никого не хотели видеть, ни с кем не общались, — вспоминает Четина. — Даже с двоюродной сестрой мужа, которая жила с нами в одном доме, могли месяцами не видеться. Кроме поисков, нам ничего не было нужно».

«ПОДПРЫГИВАЕТ ВЕСЬ ОТДЕЛ»

Ежегодно в России подают заявления о пропаже нескольких десятков тысяч детей. Большинство находятся быстро, в первые часы или дни. Некоторых ищут дольше; есть и те, кого не могут найти годами и десятилетиями. С 1995 года, когда начали вести статистику, таких ненайденных детей в статистике МВД — 1154 человека. Все они до сих пор официально находятся в розыске.

В последние 10 лет, после громкой истории с пропажей и смертью четырехлетней Лизы Фомкиной, в России появились волонтерские организации, которые занимаются поиском людей: «Лиза Алерт», «Поиск пропавших детей», Национальный центр помощи пропавшим и пострадавшим детям, а также региональные организации (например, «ПримПоиск» в Приморье). Полиция и следователи активно сотрудничают с ними, когда исчезает ребенок. Нередко к поискам привлекают и местное население, охотников и егерей. Как рассказывает начальник отдела по федеральному розыску пропавших главного управления угрозыска МВД Максим Черныш, искать детей в 90% случаев начинают еще до возбуждения уголовного дела.

Бывший следователь-криминалист Следственного комитета по Приморскому краю Владимир Воткин, который сейчас сотрудничает с «ПримПоиском», условно делит пропадающих детей на несколько групп: случайно потерявшиеся маленькие дети; «бегунки» — подростки, которые специально сбегают из дома; дети, которые, возможно, стали жертвами преступления. Одна из сложностей для полицейских — в том, что они не могут предугадать, как поведет себя ребенок. Взрослая логика мышления здесь не работает. По словам Воткина, поиски облегчаются, если ребенок обучен: например, знает, что, потерявшись, не нужно никуда идти, а нужно оставаться строго на том месте, где его оставили родственники. «Своему ребенку я устраивал одну-две стрессовые проверки, — рассказывает экс-следователь. — Сначала объяснял, как себя вести, потом бросал ребенка в зоне видимости, звонил ему и спрашивал: “Ты где?”. Он отвечал: “Я там, где ты меня оставил”. Затем я приходил и забирал его. Не нужно фанатеть и разыгрывать похищение, ребенок это не переживет нормально. Уровень стресса будет слишком высокий, он замкнется и перестанет доверять».

Как говорит Воткин, эффективность различных методов поиска варьируется в зависимости от обстоятельств. Поисковая собака поможет только в первые часы, если ребенок оказался под землей: в колодце или подвале собака его найдет, а в лесу ее могут сбить запахи животных. Поиски с квадрокоптером в лесу также могут оказаться неэффективными — а на воде часто помогают.

Формально ребенка объявляют в федеральный розыск через 10 дней после пропажи, тогда же на место происшествия выезжают следователи из Москвы. Особо резонансные дела берет под личный контроль председатель Следственного комитета — тогда в регион могут прислать более опытных специалистов и технику, которой нет на местах: например, трупоискатель — специальный прибор, который может найти тело по запаху. «Но вообще в такие моменты подпрыгивает весь отдел криминалистики, — говорит Воткин. — Все понимают, что из Москвы к нам не только приедут оказывать какую-нибудь помощь, но заодно еще и всех пристыдят».

Информация о пропавшем хранится в МВД 25 лет, но активные мероприятия прекращаются через 10 — поиски возобновляются, только если полиция получает значимую новую информацию.

«ТРАВМИРУЮЩАЯ НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ»

Дома у родителей и у бабушки Кати Четиной до сих пор висят ее большие портреты. Каждый год семья отмечает ее день рождения. «Все вместе сойдемся, все вместе плачем, очень тяжело, боль не утихает с годами, — рассказывает Анна Четина. — Все напоминает про Катю».

В первые годы знакомые говорили родителям Кати, что «нужно завести других детей, чтоб забыть эту ситуацию». Четины были резко против. «Мы в штыки воспринимали такое. Как можно завести второго ребенка, чтобы забыть первого? — говорит Наталья Четина и начинает плакать. — Мы думали, что мы плохие родители, и, раз мы не уберегли одного ребенка, то нам не следует заводить и других детей».

Психолог Татьяна Кузнецова, ранее работавшая замначальником отдела Центра экстренной психологической помощи МЧС, объясняет, что трагедия с пропавшим без вести ребенком сильно отличается от переживания смерти ребенка. «Горе — не набор чувств, а некий процесс. Когда родитель сталкивается со смертью ребенка, он проходит определенные стадии горя: от отрицания до принятия. Но в случае с без вести пропавшим человек не может пройти эти стадии, — рассказывает она. — Процесс нарушается, люди постоянно находятся на качелях, бросающих их от надежды к отчаянию». Родителям кажется, что, признав возможную смерть ребенка, они предадут его.

Кандидат психологических наук, доцент кафедры клинической психологии и психологической помощи РГПУ имени Герцена Анастасия Баканова добавляет, что в случае незавершенности ситуации с исчезновением ребенка родители зачастую полностью сосредотачиваются на пропаже, забывая об остальной жизни. Интенсивные вина, гнев, агрессия, направленная на себя и на других, могут сохраняться на протяжении многих лет — и приводить как к суицидальным мыслям, так и к физиологическим нарушениям: например, расстройствам пищевого поведения. Это хроническое состояние, рассказывает Баканова, называется «травмирующая неопределенность» — и «здорового сценария» пережить его, по большому счету, не существует. Чтобы научиться жить в ситуации, когда у главного вопроса нет ответа, придется адаптироваться к неопределенности: например, с помощью ритуалов прощания, психотерапевта или терапевтических групп.

По словам Татьяны Кузнецовой, самый продуктивный сценарий в такой ситуации — стараться строить дальнейшую жизнь. При этом нужно понимать, что это может не получиться сразу, требует сопровождения специалистом — и чревато побочными эффектами. «Если у вас пропал один ребенок, то, возможно, следующему ребенку в своей семье вы просто жизни не дадите, потому что будете контролировать каждый его шаг, навешивать на него эту невыносимую тревожность, — объясняет психолог. — Ужасно быть замещенным ребенком, с помощью которого родители решили обрести смысл жизни».

В России помощь семьям, оказавшимся в подобной ситуации, никак не институционализирована (в отличие, например, от США, где с семьями пострадавших работает частично финансируемый государством Национальный центр пропавших без вести и эксплуатируемых детей). Татьяна Кузнецова считает, что это неправильно. «Людям, которые переживают такую боль, кажется, что если к ним в душу вторгнется психолог, то им будет от этого только хуже, потому что они не очень понимают, как это работает, — говорит она. — Было бы здорово, если бы на эту тему кто-то обратил внимание». Четины после пропажи Кати обращались к психологам, но «остались недовольны общением с ними». «Нам не понравилось, — рассказывает Владимир Четин. — Психологи предлагали отпустить ситуацию, смириться